• 14 мая в Забытом Прошлом…

    В 1900 году в Па
    риже открылись II Олимпийские игры.

    Из-за отсутствия специального стадиона соревнования проходили на спортивной площадке в Булонском лесу; пловцы, гимнасты, фехтовальщики, теннисисты соревновались в различных предместьях Парижа.

    Вторая Олимпиада началась 14 мая, а завершилась 28 октября 1900 года. Она проходила параллельно с Всемирной выставкой, что слишком растянуло сроки проведения игр. В состязаниях участвовали свыше 1300 спортсменов из 21 страны.

    Впервые в Олимпиаде соревновались женщины (теннис и гольф). Первой олимпийской чемпионкой стала англичанка Шарлотта Купер, победившая в состязаниях по теннису. Кроме того, впервые в программу Олимпийских игр были введены многие виды спорта, которые со временем стали очень популярными - академическая гребля, футбол, конный и парусный спорт, а также метание молота.

    Забытое Прошлое
    14 мая в Забытом Прошлом…

    В 1900 году в Па
    риже открылись II Олимпийские игры.

    Из-за отсутствия специального стадиона соревнования проходили на спортивной площадке в Булонском лесу; пловцы, гимнасты, фехтовальщики, теннисисты соревновались в различных предместьях Парижа.

    Вторая Олимпиада началась 14 мая, а завершилась 28 октября 1900 года. Она проходила параллельно с Всемирной выставкой, что слишком растянуло сроки проведения игр. В состязаниях участвовали свыше 1300 спортсменов из 21 страны.

    Впервые в Олимпиаде соревновались женщины (теннис и гольф). Первой олимпийской чемпионкой стала англичанка Шарлотта Купер, победившая в состязаниях по теннису. Кроме того, впервые в программу Олимпийских игр были введены многие виды спорта, которые со временем стали очень популярными - академическая гребля, футбол, конный и парусный спорт, а также метание молота.

    Забытое Прошлое
  • Βитaмины

    А —мopкoвь, цитpуcoвыe, cливoчнoe мacлo, cыp, яйцa.

    D—мoлoкo, яйцa, пeчeнь тpecки, жиpныe copтa pыбы.

    Ε—кукуpузнoe, пoдcoлнечнoе, oливкoвoе мacлa; гopoх.

    Κ—зеленые лиcтвенные oвoщи, шпинaт, бpюccельcкaя, белoкoчaннaя и цветнaя кaпуcтa, кpупы из цельнoгo зеpнa.

    Β1—cвининa, oвеc, opехи (фундук).

    Β2—oтpуби пшеницы, coевые бoбы, кaпуcтa бpoккoли печень, яичный желтoк, cыp.

    РР—зеленые oвoщи, opехи, кpупы из цельнoгo зеpнa, дpoжжи, мяco, в тoм чиcле куpинoе, печень, pыбa, мoлoкo, cыp.

    Β5—дpoжжи, бoбoвые, гpибы, pиc, пeчeнь, мяcныe cубпpoдукты.

    Β6—зeлeныe лиcтвeнныe oвoщи, мяco, пeчeнь, pыбa, мoлoкo, яйцa.

    Β9—opeхи, зeлeныe лиcтвeнныe oвoщи, бoбы, бaнaны, aпельcины, яйцa, мяcные cубпpoдукты.

    Β12—дpoжжи, мopcкие вoдopocли, печень, икpa, яйцa, cыp, мoлoкo, твopoг, мяco, pыбa.

    Η—яичный желтoк, печень.

    Бетa-Κapoтин — мopкoвь, петpушкa, шпинaт, веcенняя зелень, дыня, пoмидopы, cпapжa, кaпуcтa, бpoккoли, aбpикocы

    Айболитка
    Βитaмины

    А —мopкoвь, цитpуcoвыe, cливoчнoe мacлo, cыp, яйцa.

    D—мoлoкo, яйцa, пeчeнь тpecки, жиpныe copтa pыбы.

    Ε—кукуpузнoe, пoдcoлнечнoе, oливкoвoе мacлa; гopoх.

    Κ—зеленые лиcтвенные oвoщи, шпинaт, бpюccельcкaя, белoкoчaннaя и цветнaя кaпуcтa, кpупы из цельнoгo зеpнa.

    Β1—cвининa, oвеc, opехи (фундук).

    Β2—oтpуби пшеницы, coевые бoбы, кaпуcтa бpoккoли печень, яичный желтoк, cыp.

    РР—зеленые oвoщи, opехи, кpупы из цельнoгo зеpнa, дpoжжи, мяco, в тoм чиcле куpинoе, печень, pыбa, мoлoкo, cыp.

    Β5—дpoжжи, бoбoвые, гpибы, pиc, пeчeнь, мяcныe cубпpoдукты.

    Β6—зeлeныe лиcтвeнныe oвoщи, мяco, пeчeнь, pыбa, мoлoкo, яйцa.

    Β9—opeхи, зeлeныe лиcтвeнныe oвoщи, бoбы, бaнaны, aпельcины, яйцa, мяcные cубпpoдукты.

    Β12—дpoжжи, мopcкие вoдopocли, печень, икpa, яйцa, cыp, мoлoкo, твopoг, мяco, pыбa.

    Η—яичный желтoк, печень.

    Бетa-Κapoтин — мopкoвь, петpушкa, шпинaт, веcенняя зелень, дыня, пoмидopы, cпapжa, кaпуcтa, бpoккoли, aбpикocы

    Айболитка
  • Евгений Попов: «В России писателю легко жить — почти ничего не нужно придумывать»

    Ольга СИЧКАРЬ

    Материал опубликован в №3 печатной версии газеты «Культура» от 31 марта 2022 года.

    Разговор о жизни и литературе с известным писателем, младшим современником Шукшина и Аксенова, одним из составителей прогремевшего в конце 70-х альманаха «Метрополь».

    — Вы себя относите к «опоздавшим шестидесятникам». Что вы вкладываете в это понятие и где водораздел между обычными и «опоздавшими»?

    — Шестидесятники — это люди, которые родились до войны, до 1941 года. Помер Сталин, началась оттепель, возник журнал «Юность», и они получили возможность с юных лет печататься. Например, почти забытый ныне Анатолий Гладилин первый свой роман напечатал в двадцать лет и проснулся знаменитым. Это была совершенно другая эстетика. После чугунных и дубовых сталинских текстов про колхозы и совхозы шестидесятники стали вдруг писать живые тексты.

    Практически все они были сначала комсомольскими писателями — и Аксенов, и Гладилин, и Войнович, и Анатолий Кузнецов, и Владимов, и другие. Коммунистам, стоявшим у власти, следовало бы шестидесятников поддерживать всеми силами — вы не представляете, насколько они были популярны! Их книжек было не достать. Я, когда работал геологом, смог «Треугольную грушу» Вознесенского купить только в какой-то глухой сибирской деревне... Но власти полутонов не различали. Неудивительно, что почти все шестидесятники потом стали антисоветчиками и диссидентами — тайными или явными.

    Мое поколение опоздало. Лавочка закрылась. После ввода танков в Чехословакию, возжелавшую «социализма с человеческим лицом» (1968), опубликовать живые вещи стало практически невозможно.

    Сейчас из классических шестидесятников в живых остались Валерий Попов, Евгений Рейн, Кушнер, Чухонцев и Юнна Мориц. А из «опоздавших» сейчас в каждом большом российском городе есть крупный писатель. В Красноярске — Эдуард Русаков, он врач-психиатр, и у него в прозе следы Кафки, Оруэлла, Чехова и одновременно что-то от Мамина-Сибиряка. Во Владимире живет лучший автор суперкоротких рассказов Анатолий Гаврилов. В Питере — Александр Мелихов. Во Владивостоке — Александр Вялых (Белых), уникальный прозаик с влиянием японской культуры. В Улан-Удэ — бурятский писатель Гатапов. В Перми — Нина Горланова, в Новосибирске — Геннадий Прашкевич. Еще, конечно же, мой друг и единомышленник Юрий Кублановский. И др., как говорится.

    Во всех городах идет активная литературная жизнь, которая началась, наверное, со времен перестройки. У новых времен масса минусов, но есть и плюсы. Цензура запрещена законом, человек сам себя может издать. Публикуется дикое количество мусора, но, уверяю вас, любой человек, который напишет качественный текст, будет замечен.

    — Ваш путь в большую литературу не был прямым и быстрым. Какие на нем были главные повороты, события и встречи?

    — Я родился и вырос в Красноярске. Мне было 16 лет, когда мы с моим другом Эдуардом Русаковым взяли и сделали собственный самиздатовский журнал — сами себя напечатали. Никакой политики и антисоветчины там не было, нашим ориентиром была «Юность». Но нас разгромили с нечеловеческой силой. Меня исключили из комсомола, в котором я никогда и не состоял, про Русакова написали: «В какой среде воспитывался этот моральный урод?». Сейчас об этом весело говорить, а тогда его мать, советская женщина, которая одна его воспитывала, отец погиб на фронте, прочитав это, сказала, что сожгла все его рукописи. К счастью, это была умная женщина, и через некоторое время оказалось, что она его только напугала. Шел 62-й, десяти лет не прошло, как умер Сталин, еще страшно было.

    — Вы пошли учиться на геолога, потому что на гуманитарные факультеты не брали после той истории с самиздатовским журналом?

    — Я приехал в Москву и ни в МГУ, ни в Историко-архивный или Литинститут, где я сейчас преподаю писательское мастерство, не поступил. Везде спрашивали про членство в ВЛКСМ, и я отвечал, что я не комсомолец. А еще у меня была злобная характеристика из школы после той «самиздатской» истории. И вот, хотя я готовился на филфак, в результате поступил в геологоразведочный. После первого же курса — практика в Сибири. И я смотрю — ух ты, какая там жизнь-то замечательная! Никто ничего не боится. Свобода! У взрывников-бичей такие шутки:

    — Где мое полотенце?

    — А какого оно цвета?

    — Белое.

    — Его красные расстреляли!

    Я рассказы всегда писал не для того, чтобы ущучить советскую власть, я свободно и весело описывал то, что видел. Первая моя книжка «Веселие Руси» состоит из таких рассказов. Когда я носил их по редакциям, на меня смотрели как на идиота. Говорили: «Вы же понимаете, что это нельзя печатать?» Раз в год меня, правда, публиковали в «Литгазете» в разделе сатиры и юмора, убирали из текста все серьезное. Мерзкое слово «юмореска» мне потом долгие годы снилось... В 1976 году мне вдруг повезло — два рассказа напечатали в «Новом мире» без цензуры и с предисловием Василия Шукшина. Шукшин к тому времени уже два года как помер, и в редакцию приходили ехидные письма с вопросом: как покойник мог написать это предисловие?

    Публикацию, извините, прочитала вся страна. Меня стали звать в редакции, откуда раньше гнали пинками. Но все равно не печатали. Приношу пять рассказов, а мне: это что-то не то, принесите другие. Так и ходил кругами из одного журнала в другой. К тому времени, как возникла идея альманаха «Метрополь», у меня накопилось рассказов двести неопубликованных. Поэтому, когда меня спросили, не хочу ли я в этом поучаствовать, я вопрошавшего просто поцеловал. И мы стали с Аксеновым и Ерофеевым работать над альманахом, потом присоединились Битов, Искандер, Ахмадулина, Рейн, Высоцкий, Вознесенский, Горенштейн, Сапгир и другие.

    — На что вы рассчитывали, создавая «Метрополь», и что получили?

    — Когда нас спрашивали, зачем вы делали альманах «Метрополь», мы отвечали: чтобы расширить рамки советской литературы. И это была правда. Мы отнесли сборник в Союз писателей, но когда его, совершенно ожидаемо, отказались публиковать здесь, мы его опубликовали на Западе.

    К тому времени меня и Ерофеева как молодых талантов приняли в Союз писателей, как раз вышло партийное постановление «О работе с творческой молодежью». Они потом горько об этом пожалели и открыто говорили: приняли двух молодых, а они, мерзавцы, вот что сделали — альманах «Метрополь».

    Весь скандал с «Метрополем», кстати, затеяли не власть, не КГБ, а писательские чиновники. Почему они так возмутились? В альманахе сошлись впервые звезды литературы тех лет и звезды андерграунда. Это была почти атомная критическая масса, которую невозможно было не заметить. Чиновники испугались, а вдруг власть «Аксеновых-Ахмадулиных» полюбит. Мы, между прочим, тоже на это слегка надеялись. Увы, и те и другие просчитались.

    Происходившее тогда для меня было уникальной жизненной школой, я стал присматриваться к людям: совпадает ли то, что они делают, с тем, что они изрекают? Когда началась перестройка, многие, как сейчас говорят, «переобулись в воздухе». Борцами за демократию стали, например, те, кто прессовал и допрашивал нас за «Метрополь». Ахмадулина говорила мне: «Эти люди ведут себя так, будто я уже умерла и не помню, что тогда было». Имея в виду, как они же одобряли арест Синявского и Даниэля, как громили Солженицына, Пастернака, Бродского...

    Я плохо относился к советской власти и так же скептически — к «прорабам перестройки». Все, что сейчас отрицательного у нас в стране есть, это из-за того, что «переобувшиеся в воздухе» снова стали занимать влиятельные посты, врать и обогащаться.

    Так вот, после семи месяцев тринадцати дней нахождения в Союзе писателей меня выгнали, низвергнув в андерграунд. А в андерграунде — своя жизнь, и замечательная! Там я встретился, например, с Дмитрием Приговым, Николаем Климонтовичем, Владимиром Кормером, Евгением Харитоновым и другими талантливыми «отщепенцами».

    Они мне говорят: а давай еще один альманах сделаем вроде «Метрополя»? Я подумал: ой, плохо будет! Однако в 1980-м мы сделали альманах «Каталог» и выпустили в том же, что и раньше «Метрополь», американском издательстве «Ардис». Но «Каталог» громил уже не Союз писателей, а КГБ, поэтому и обыски у нас были, и вызовы на Лубянку, и так называемые «прокурорские предупреждения». Хотя, поверьте, ни слова антисоветчины там не было — была свобода. Мы ведь писали, что хотели. В «Ардисе» в 81-м году вышла и моя первая книжка «Веселие Руси», а здесь — только в 89-м.

    — А жили в то время вы и другие писатели на что?

    — Я никогда не жил на писательские гонорары и сейчас не живу. У меня много профессий было. Я работал геологом, в 80-е — разъездным инспектором в Худфонде, где платили копейки, но была совершенная вольница. А много денег писателю и не надо — это развращает. Делал «негритянскую работу», переводил под чужим именем с подстрочника литературу народов СССР. Пригов был профессиональный скульптор, он делал детские игровые площадки, на это и жил.

    «Эстафета поколений» заключалась в том, что меня воспитали три больших Василия русской литературы — Аксенов, Шукшин и Искандер, тоже в крещении Василий. Сейчас я все больше понимаю, насколько эти писатели похожи. Для них, как и для любого настоящего русского писателя, Россия — не «эта страна», а «моя страна», какая она ни есть. У «стиляги и антисоветчика» Аксенова в крутом романе «Ожог» есть фраза: «А я вот люблю свой флаг, ничего не могу с собой поделать. Люблю, да и все — и трехцветный, и Андреевский, и нынешний красный».

    — Была ли у вас мысль уехать из России? Те ваши знакомые, кто уехал, радовались или жалели?

    — У меня очень многие уехали. И я, говорю с ответственностью за свои слова, не видел ни одного счастливого человека там, включая Аксенова, который стал знаменитым профессором в США. Выйдя на пенсию, он тут же поселился во Франции, в Биаррице. Оттуда до Москвы ближе, говорил он мне. Он сначала восторгался Америкой, но, пожив там, потом уже говорил мне о ней другое. Например, что в России он был кумир молодежи, а там — просто писатель. В начале 90-х его в США травили феминистки. Он, выступая и отвечая на вопрос, сказал, что советская цензура — старая сука. Ему тут же письма от феминисток с угрозами стали приходить.

    С теми, кто уехал, произошло то, что произошло со всеми нами. Все мы считали, что здесь ад, а там рай. Потом убедились, что все не так: везде есть проблемы. Первыми это увидели эмигранты-евреи. Выяснилось: какой ужас, на Западе тоже нужно работать, за квартиру платить!

    Когда-то я считал, что во всем виноваты большевики. А потом, когда объездил полмира, понял, что виновата во всем человеческая глупость, и она не зависит от общественного строя.

    У каждой страны есть скелеты в шкафу. У меня была возможность уехать, и место для меня было в Америке. Не хочу из себя суперпатриота корчить, но еще раз говорю — это моя страна. Со всеми ее мерзостями и таинственными воспарениями.

    Да и писателю нельзя уезжать. Аксенов мне через два года после отъезда, году эдак в 83-м, пишет, что сленг стал забывать. А общались мы нелегально, с помощью «голубиной почты», через журналистов, дипломатов. Я нанял за бутылку портвейна хиппи и часа два записывал за ним разные новые выражения для Аксенова.

    И Владимов, и Войнович, и Копелев, которые уехали, тянулись к России. Но если бы меня дожали, как, например, Юру Кублановского, которому прямо дали понять: уезжай или будешь сидеть, я, что делать, наверное, уехал бы.

    — По-моему, сейчас власть мало внимания обращает на литературу.

    — И слава Богу! Навсегда бы отвязались от литературы, еще бы лучше было. Но, заметьте, Джойсу, когда он опубликовал «Дублинцев», пришлось уехать из Ирландии, потому что все жители были в ярости, что он их изобразил. Роман «Улисс» какое-то время был запрещен. Я уже не говорю про «Лолиту» Набокова.

    Я не знаю в современной России ни одного писателя, которого посадили бы за его тексты. А писатель литературой должен заниматься, а не политикой или пропагандой.

    — Раньше писателей делили на «официалов» и нонконформистов, были деревенщики и космополиты, был андерграунд... А сейчас как?

    — Сейчас писателей можно поделить на монетизированных, которые творят, чтобы заработать, и немонетизированных, кто сочиняет как Бог велит. У поэта Липкина есть об этом строчка: «Он диктует — я пишу».

    Монетизированная литература может быть очень качественной. Например, знаю одну писательницу, не буду называть имя, она стала матерым профессионалом — про каждый свой роман точно знает, кто его читать будет, и блестяще пишет, но — для денег. И это никогда не западет в душу. Можно быть прекрасным поэтом и звучные рифмы придумывать, но никогда не написать: «Ты жива еще, моя старушка?».

    Вот те писатели, в разных городах России, которых я в начале нашего разговора перечислил, — это настоящие, немонетизированные, Божьи писатели.

    — Но их почти никто не знает и не читает сейчас...

    — Пушкин и Булгарин. Чехов и Потапенко. В советские времена публика зачитывалась толстенными романами типа «Семья Рубанюк» или «Хребты Саянские». Мало кто знал про Булгакова, Платонова... Они что, хуже от этого стали? Значит, нужно время. Как повезет: или при жизни получишь славу, как Аксенов, или после смерти, как Венедикт Ерофеев. Или не получишь никогда. Все на твой страх и риск. Потому и — Божье дело.

    — Вы однажды говорили, что художнику нужно противостояние системы и человека...

    — Это я по молодости лет глупость сказанул. Гамлет не жил при большевиках, но у него тоже были проблемы. Сейчас никто с ходу не скажет, Данте был за гвельфов или за гибеллинов. Какая разница, если он написал «Божественную комедию»! Противостояние другое какое-то существует, и оно скорее внутри человека. Посмотрите сюжеты больших литературных произведений: инь и ян, мужчина — женщина, мгновение — вечность, родина — весь мир. Вот откуда высекаются искры — и в искусстве, и в литературе.

    Есть гениальная фраза, которую приписывают Черчиллю: если молодой человек не желает революции, у него нет сердца, а если старый человек желает революцию, у него нет мозгов. Литературы и искусства это тоже касается. С годами я понял, что эволюция важнее революции. Эволюция, мне кажется, особенно сейчас, когда в мире так неспокойно, — главное слово. Революция — разруха, эволюция — созидание.

    — Как нынешняя ситуация с Украиной и разрыв с Западом могут повлиять на нашу литературу?

    — Они ей дадут новые сюжеты. В России писателю легко жить, потому что ему почти ничего не надо придумывать. То, что сейчас происходит, — это, не сочтите за цинизм, с литературной точки зрения всего лишь набор новых сюжетов. До этого о подобном мы лишь читали, сейчас всё испытываем на собственной шкуре. Согласен, что главное импортозамещение должно произойти в нашем сознании. Русские, с одной стороны, это не те, которые облизывают Запад или повторяют вслед за маркизом де Кюстином, что мы рабы и навсегда ими останемся. С другой — не мракобесы, утверждающие, что все американцы дураки, а западная культура — глупость. Чего бы я хотел, это восстановления самостоятельности национального сознания. Настоящие русские — это рассудительные и здравомыслящие люди. Россия уникальная страна, но также уникален и весь мир. Россия такая огромная, что как бы вмещает его весь в себя. У нас есть леса, поля, степи, тайга, горы, моря и даже океаны. Разные религии и идеологии. Россия в XX и начале XXI века уже испытала все: революцию, Гражданскую войну, разруху, террор, войну с фашистами, коммунизм, перестройку, новый капитализм... Я полагаю, русский писатель ощущает, что Россия — это модель мира. Наша цивилизация наполнена смыслами, крайне важными для всего человечества. Запрещать Достоевского, Чайковского и Мусоргского могут только идиоты. А нам нужен мир и спокойствие.

    Фотография: Андрей Стенин / РИА Новости.
    Евгений Попов: «В России писателю легко жить — почти ничего не нужно придумывать»

    Ольга СИЧКАРЬ

    Материал опубликован в №3 печатной версии газеты «Культура» от 31 марта 2022 года.

    Разговор о жизни и литературе с известным писателем, младшим современником Шукшина и Аксенова, одним из составителей прогремевшего в конце 70-х альманаха «Метрополь».

    — Вы себя относите к «опоздавшим шестидесятникам». Что вы вкладываете в это понятие и где водораздел между обычными и «опоздавшими»?

    — Шестидесятники — это люди, которые родились до войны, до 1941 года. Помер Сталин, началась оттепель, возник журнал «Юность», и они получили возможность с юных лет печататься. Например, почти забытый ныне Анатолий Гладилин первый свой роман напечатал в двадцать лет и проснулся знаменитым. Это была совершенно другая эстетика. После чугунных и дубовых сталинских текстов про колхозы и совхозы шестидесятники стали вдруг писать живые тексты.

    Практически все они были сначала комсомольскими писателями — и Аксенов, и Гладилин, и Войнович, и Анатолий Кузнецов, и Владимов, и другие. Коммунистам, стоявшим у власти, следовало бы шестидесятников поддерживать всеми силами — вы не представляете, насколько они были популярны! Их книжек было не достать. Я, когда работал геологом, смог «Треугольную грушу» Вознесенского купить только в какой-то глухой сибирской деревне... Но власти полутонов не различали. Неудивительно, что почти все шестидесятники потом стали антисоветчиками и диссидентами — тайными или явными.

    Мое поколение опоздало. Лавочка закрылась. После ввода танков в Чехословакию, возжелавшую «социализма с человеческим лицом» (1968), опубликовать живые вещи стало практически невозможно.

    Сейчас из классических шестидесятников в живых остались Валерий Попов, Евгений Рейн, Кушнер, Чухонцев и Юнна Мориц. А из «опоздавших» сейчас в каждом большом российском городе есть крупный писатель. В Красноярске — Эдуард Русаков, он врач-психиатр, и у него в прозе следы Кафки, Оруэлла, Чехова и одновременно что-то от Мамина-Сибиряка. Во Владимире живет лучший автор суперкоротких рассказов Анатолий Гаврилов. В Питере — Александр Мелихов. Во Владивостоке — Александр Вялых (Белых), уникальный прозаик с влиянием японской культуры. В Улан-Удэ — бурятский писатель Гатапов. В Перми — Нина Горланова, в Новосибирске — Геннадий Прашкевич. Еще, конечно же, мой друг и единомышленник Юрий Кублановский. И др., как говорится.

    Во всех городах идет активная литературная жизнь, которая началась, наверное, со времен перестройки. У новых времен масса минусов, но есть и плюсы. Цензура запрещена законом, человек сам себя может издать. Публикуется дикое количество мусора, но, уверяю вас, любой человек, который напишет качественный текст, будет замечен.

    — Ваш путь в большую литературу не был прямым и быстрым. Какие на нем были главные повороты, события и встречи?

    — Я родился и вырос в Красноярске. Мне было 16 лет, когда мы с моим другом Эдуардом Русаковым взяли и сделали собственный самиздатовский журнал — сами себя напечатали. Никакой политики и антисоветчины там не было, нашим ориентиром была «Юность». Но нас разгромили с нечеловеческой силой. Меня исключили из комсомола, в котором я никогда и не состоял, про Русакова написали: «В какой среде воспитывался этот моральный урод?». Сейчас об этом весело говорить, а тогда его мать, советская женщина, которая одна его воспитывала, отец погиб на фронте, прочитав это, сказала, что сожгла все его рукописи. К счастью, это была умная женщина, и через некоторое время оказалось, что она его только напугала. Шел 62-й, десяти лет не прошло, как умер Сталин, еще страшно было.

    — Вы пошли учиться на геолога, потому что на гуманитарные факультеты не брали после той истории с самиздатовским журналом?

    — Я приехал в Москву и ни в МГУ, ни в Историко-архивный или Литинститут, где я сейчас преподаю писательское мастерство, не поступил. Везде спрашивали про членство в ВЛКСМ, и я отвечал, что я не комсомолец. А еще у меня была злобная характеристика из школы после той «самиздатской» истории. И вот, хотя я готовился на филфак, в результате поступил в геологоразведочный. После первого же курса — практика в Сибири. И я смотрю — ух ты, какая там жизнь-то замечательная! Никто ничего не боится. Свобода! У взрывников-бичей такие шутки:

    — Где мое полотенце?

    — А какого оно цвета?

    — Белое.

    — Его красные расстреляли!

    Я рассказы всегда писал не для того, чтобы ущучить советскую власть, я свободно и весело описывал то, что видел. Первая моя книжка «Веселие Руси» состоит из таких рассказов. Когда я носил их по редакциям, на меня смотрели как на идиота. Говорили: «Вы же понимаете, что это нельзя печатать?» Раз в год меня, правда, публиковали в «Литгазете» в разделе сатиры и юмора, убирали из текста все серьезное. Мерзкое слово «юмореска» мне потом долгие годы снилось... В 1976 году мне вдруг повезло — два рассказа напечатали в «Новом мире» без цензуры и с предисловием Василия Шукшина. Шукшин к тому времени уже два года как помер, и в редакцию приходили ехидные письма с вопросом: как покойник мог написать это предисловие?

    Публикацию, извините, прочитала вся страна. Меня стали звать в редакции, откуда раньше гнали пинками. Но все равно не печатали. Приношу пять рассказов, а мне: это что-то не то, принесите другие. Так и ходил кругами из одного журнала в другой. К тому времени, как возникла идея альманаха «Метрополь», у меня накопилось рассказов двести неопубликованных. Поэтому, когда меня спросили, не хочу ли я в этом поучаствовать, я вопрошавшего просто поцеловал. И мы стали с Аксеновым и Ерофеевым работать над альманахом, потом присоединились Битов, Искандер, Ахмадулина, Рейн, Высоцкий, Вознесенский, Горенштейн, Сапгир и другие.

    — На что вы рассчитывали, создавая «Метрополь», и что получили?

    — Когда нас спрашивали, зачем вы делали альманах «Метрополь», мы отвечали: чтобы расширить рамки советской литературы. И это была правда. Мы отнесли сборник в Союз писателей, но когда его, совершенно ожидаемо, отказались публиковать здесь, мы его опубликовали на Западе.

    К тому времени меня и Ерофеева как молодых талантов приняли в Союз писателей, как раз вышло партийное постановление «О работе с творческой молодежью». Они потом горько об этом пожалели и открыто говорили: приняли двух молодых, а они, мерзавцы, вот что сделали — альманах «Метрополь».

    Весь скандал с «Метрополем», кстати, затеяли не власть, не КГБ, а писательские чиновники. Почему они так возмутились? В альманахе сошлись впервые звезды литературы тех лет и звезды андерграунда. Это была почти атомная критическая масса, которую невозможно было не заметить. Чиновники испугались, а вдруг власть «Аксеновых-Ахмадулиных» полюбит. Мы, между прочим, тоже на это слегка надеялись. Увы, и те и другие просчитались.

    Происходившее тогда для меня было уникальной жизненной школой, я стал присматриваться к людям: совпадает ли то, что они делают, с тем, что они изрекают? Когда началась перестройка, многие, как сейчас говорят, «переобулись в воздухе». Борцами за демократию стали, например, те, кто прессовал и допрашивал нас за «Метрополь». Ахмадулина говорила мне: «Эти люди ведут себя так, будто я уже умерла и не помню, что тогда было». Имея в виду, как они же одобряли арест Синявского и Даниэля, как громили Солженицына, Пастернака, Бродского...

    Я плохо относился к советской власти и так же скептически — к «прорабам перестройки». Все, что сейчас отрицательного у нас в стране есть, это из-за того, что «переобувшиеся в воздухе» снова стали занимать влиятельные посты, врать и обогащаться.

    Так вот, после семи месяцев тринадцати дней нахождения в Союзе писателей меня выгнали, низвергнув в андерграунд. А в андерграунде — своя жизнь, и замечательная! Там я встретился, например, с Дмитрием Приговым, Николаем Климонтовичем, Владимиром Кормером, Евгением Харитоновым и другими талантливыми «отщепенцами».

    Они мне говорят: а давай еще один альманах сделаем вроде «Метрополя»? Я подумал: ой, плохо будет! Однако в 1980-м мы сделали альманах «Каталог» и выпустили в том же, что и раньше «Метрополь», американском издательстве «Ардис». Но «Каталог» громил уже не Союз писателей, а КГБ, поэтому и обыски у нас были, и вызовы на Лубянку, и так называемые «прокурорские предупреждения». Хотя, поверьте, ни слова антисоветчины там не было — была свобода. Мы ведь писали, что хотели. В «Ардисе» в 81-м году вышла и моя первая книжка «Веселие Руси», а здесь — только в 89-м.

    — А жили в то время вы и другие писатели на что?

    — Я никогда не жил на писательские гонорары и сейчас не живу. У меня много профессий было. Я работал геологом, в 80-е — разъездным инспектором в Худфонде, где платили копейки, но была совершенная вольница. А много денег писателю и не надо — это развращает. Делал «негритянскую работу», переводил под чужим именем с подстрочника литературу народов СССР. Пригов был профессиональный скульптор, он делал детские игровые площадки, на это и жил.

    «Эстафета поколений» заключалась в том, что меня воспитали три больших Василия русской литературы — Аксенов, Шукшин и Искандер, тоже в крещении Василий. Сейчас я все больше понимаю, насколько эти писатели похожи. Для них, как и для любого настоящего русского писателя, Россия — не «эта страна», а «моя страна», какая она ни есть. У «стиляги и антисоветчика» Аксенова в крутом романе «Ожог» есть фраза: «А я вот люблю свой флаг, ничего не могу с собой поделать. Люблю, да и все — и трехцветный, и Андреевский, и нынешний красный».

    — Была ли у вас мысль уехать из России? Те ваши знакомые, кто уехал, радовались или жалели?

    — У меня очень многие уехали. И я, говорю с ответственностью за свои слова, не видел ни одного счастливого человека там, включая Аксенова, который стал знаменитым профессором в США. Выйдя на пенсию, он тут же поселился во Франции, в Биаррице. Оттуда до Москвы ближе, говорил он мне. Он сначала восторгался Америкой, но, пожив там, потом уже говорил мне о ней другое. Например, что в России он был кумир молодежи, а там — просто писатель. В начале 90-х его в США травили феминистки. Он, выступая и отвечая на вопрос, сказал, что советская цензура — старая сука. Ему тут же письма от феминисток с угрозами стали приходить.

    С теми, кто уехал, произошло то, что произошло со всеми нами. Все мы считали, что здесь ад, а там рай. Потом убедились, что все не так: везде есть проблемы. Первыми это увидели эмигранты-евреи. Выяснилось: какой ужас, на Западе тоже нужно работать, за квартиру платить!

    Когда-то я считал, что во всем виноваты большевики. А потом, когда объездил полмира, понял, что виновата во всем человеческая глупость, и она не зависит от общественного строя.

    У каждой страны есть скелеты в шкафу. У меня была возможность уехать, и место для меня было в Америке. Не хочу из себя суперпатриота корчить, но еще раз говорю — это моя страна. Со всеми ее мерзостями и таинственными воспарениями.

    Да и писателю нельзя уезжать. Аксенов мне через два года после отъезда, году эдак в 83-м, пишет, что сленг стал забывать. А общались мы нелегально, с помощью «голубиной почты», через журналистов, дипломатов. Я нанял за бутылку портвейна хиппи и часа два записывал за ним разные новые выражения для Аксенова.

    И Владимов, и Войнович, и Копелев, которые уехали, тянулись к России. Но если бы меня дожали, как, например, Юру Кублановского, которому прямо дали понять: уезжай или будешь сидеть, я, что делать, наверное, уехал бы.

    — По-моему, сейчас власть мало внимания обращает на литературу.

    — И слава Богу! Навсегда бы отвязались от литературы, еще бы лучше было. Но, заметьте, Джойсу, когда он опубликовал «Дублинцев», пришлось уехать из Ирландии, потому что все жители были в ярости, что он их изобразил. Роман «Улисс» какое-то время был запрещен. Я уже не говорю про «Лолиту» Набокова.

    Я не знаю в современной России ни одного писателя, которого посадили бы за его тексты. А писатель литературой должен заниматься, а не политикой или пропагандой.

    — Раньше писателей делили на «официалов» и нонконформистов, были деревенщики и космополиты, был андерграунд... А сейчас как?

    — Сейчас писателей можно поделить на монетизированных, которые творят, чтобы заработать, и немонетизированных, кто сочиняет как Бог велит. У поэта Липкина есть об этом строчка: «Он диктует — я пишу».

    Монетизированная литература может быть очень качественной. Например, знаю одну писательницу, не буду называть имя, она стала матерым профессионалом — про каждый свой роман точно знает, кто его читать будет, и блестяще пишет, но — для денег. И это никогда не западет в душу. Можно быть прекрасным поэтом и звучные рифмы придумывать, но никогда не написать: «Ты жива еще, моя старушка?».

    Вот те писатели, в разных городах России, которых я в начале нашего разговора перечислил, — это настоящие, немонетизированные, Божьи писатели.

    — Но их почти никто не знает и не читает сейчас...

    — Пушкин и Булгарин. Чехов и Потапенко. В советские времена публика зачитывалась толстенными романами типа «Семья Рубанюк» или «Хребты Саянские». Мало кто знал про Булгакова, Платонова... Они что, хуже от этого стали? Значит, нужно время. Как повезет: или при жизни получишь славу, как Аксенов, или после смерти, как Венедикт Ерофеев. Или не получишь никогда. Все на твой страх и риск. Потому и — Божье дело.

    — Вы однажды говорили, что художнику нужно противостояние системы и человека...

    — Это я по молодости лет глупость сказанул. Гамлет не жил при большевиках, но у него тоже были проблемы. Сейчас никто с ходу не скажет, Данте был за гвельфов или за гибеллинов. Какая разница, если он написал «Божественную комедию»! Противостояние другое какое-то существует, и оно скорее внутри человека. Посмотрите сюжеты больших литературных произведений: инь и ян, мужчина — женщина, мгновение — вечность, родина — весь мир. Вот откуда высекаются искры — и в искусстве, и в литературе.

    Есть гениальная фраза, которую приписывают Черчиллю: если молодой человек не желает революции, у него нет сердца, а если старый человек желает революцию, у него нет мозгов. Литературы и искусства это тоже касается. С годами я понял, что эволюция важнее революции. Эволюция, мне кажется, особенно сейчас, когда в мире так неспокойно, — главное слово. Революция — разруха, эволюция — созидание.

    — Как нынешняя ситуация с Украиной и разрыв с Западом могут повлиять на нашу литературу?

    — Они ей дадут новые сюжеты. В России писателю легко жить, потому что ему почти ничего не надо придумывать. То, что сейчас происходит, — это, не сочтите за цинизм, с литературной точки зрения всего лишь набор новых сюжетов. До этого о подобном мы лишь читали, сейчас всё испытываем на собственной шкуре. Согласен, что главное импортозамещение должно произойти в нашем сознании. Русские, с одной стороны, это не те, которые облизывают Запад или повторяют вслед за маркизом де Кюстином, что мы рабы и навсегда ими останемся. С другой — не мракобесы, утверждающие, что все американцы дураки, а западная культура — глупость. Чего бы я хотел, это восстановления самостоятельности национального сознания. Настоящие русские — это рассудительные и здравомыслящие люди. Россия уникальная страна, но также уникален и весь мир. Россия такая огромная, что как бы вмещает его весь в себя. У нас есть леса, поля, степи, тайга, горы, моря и даже океаны. Разные религии и идеологии. Россия в XX и начале XXI века уже испытала все: революцию, Гражданскую войну, разруху, террор, войну с фашистами, коммунизм, перестройку, новый капитализм... Я полагаю, русский писатель ощущает, что Россия — это модель мира. Наша цивилизация наполнена смыслами, крайне важными для всего человечества. Запрещать Достоевского, Чайковского и Мусоргского могут только идиоты. А нам нужен мир и спокойствие.

    Фотография: Андрей Стенин / РИА Новости.
  • Boзьмитe лимoны, гpeцкиe opexи, изюм, чepнocлив, кypaгy и измeльчитьcя. Пepeмecтитe в cтeкляннyю бaнкy.

    Дoбaвьтe мёд и cиpoп шипoвникa.

    Xopoшeнькo пepeмeшaйтe и пocтaвьтe в пpoxлaднoe мecтo нa нeдeлю.

    Пpинимaйтe cpeдcтвo oдин paз в дeнь пo cтoлoвoй лoжкe нaтoщaк дo тex пop, пoкa нe зaкoнчитcя cмecь.

    Пpoвoдить лeчeниe 2 paзa в гoд:вecнoй и oceнью.
    Boзьмитe лимoны, гpeцкиe opexи, изюм, чepнocлив, кypaгy и измeльчитьcя. Пepeмecтитe в cтeкляннyю бaнкy.

    Дoбaвьтe мёд и cиpoп шипoвникa.

    Xopoшeнькo пepeмeшaйтe и пocтaвьтe в пpoxлaднoe мecтo нa нeдeлю.

    Пpинимaйтe cpeдcтвo oдин paз в дeнь пo cтoлoвoй лoжкe нaтoщaк дo тex пop, пoкa нe зaкoнчитcя cмecь.

    Пpoвoдить лeчeниe 2 paзa в гoд:вecнoй и oceнью.
Больше